Священник Вадим Смоляков: Тишина в жизни христианина

Святитель Игнатий (Брянчанинов) писал, что тишина – это преддверие молитвы. Сегодня наша встреча – в студии, где горят софиты, работают камеры, а за пределами студии шумит большой мегаполис. Почему разговор о тишине сегодня стал не просто монашеской темой, а вопросом выживания для каждого человека?

Чем дальше развивается цивилизация, тем меньше можно найти мест, где человек может остаться в безмолвии. Шум преследует нас повсюду – в транспорте, на работе, в магазинах и даже дома, где, казалось бы, мы остаемся одни. Как Вы считаете, современный человек специально окружает себя непрерывным шумом (надевает наушники на улице, включает фоном телевизор, когда находится дома), потому что панически боится остаться в тишине? Или, может быть, внешняя среда настолько агрессивно приучила нас к шуму, что мы от него стали зависимы?

– Безусловно, мы абсолютно не умеем быть в тишине. С самого нашего рождения нас окружает шум. Даже во чреве матери ребенок слышит в той или иной мере то, что происходит вокруг него. Он слышит очень громкие звуки или какие-то звуки низких или высоких частот.

Постоянное слышание шума вокруг себя – такая же данность нашей жизни, с богословской точки зрения, как наша привязанность ко времени и пространству.

В этом мире нет ничего статичного, все находится в движении. Любой движущийся объект в нашем мире издает шум. И мы, когда движемся, тоже издаем шум. Даже когда мы стоим в храме, во время чтения шестопсалмия, согласно Часослову, в середине шестопсалмия, между первой и второй его половиной, не надо делать поклонов на «Слава Отцу и Сыну и Святому Духу» и на «Господи, помилуй», чтобы не создавать шум движением своих вещей. Тем более облачение монахов (а именно из монашеской среды возник наш устав) предполагает гораздо большее количество одеяний, чем у мирского священника.

И мы настолько к этому привыкли, что, по своей человеческой немощи, начинаем к шуму относиться двояко. С одной стороны, мы очень от него устаем; с другой стороны, мы настолько не представляем своей жизни без какого-то звука, что всячески пытаемся временами эти звуки усилить.

К чему человек привык? Давайте в контексте нашей беседы возьмем привычку ко греху. Допустим, человек привык объедаться. Эта привычка, с одной стороны, его очень тяготит, потому что в какие-то времена и моменты своей жизни он объедаться не хочет. С другой стороны, он понимает, что ничего с этим сделать не может. Он объедается сегодня на одну ложку больше, через год – на 10 ложек больше, через 20 лет – на две тарелки больше. И так далее. Та же тенденция появляется у него в любой сфере, которая ему становится привычной.

Шум привычен нам, но в этом движущемся и шумящем мире поселил нас Господь Бог. И тогда возникает не столько богословский, сколько жизненно важный, сущностно важный, бытийно важный для нас вопрос: Господь хочет, чтобы вокруг нас было предельно тихо? Ведь нет такого места на земле, где была бы кромешная тишина. Даже в пустыне ночью ветер колыхает песчинки. Когда монах находится в пустыне (как Антоний Великий, или преподобная Мария Египетская, или другие подвижники), у него настолько обостряется слух, что он почти слышит сияние звезд. И он слышит песок, скребущийся рядом с ним. А ночью в пустыне и всякие животные выползают, начинают шевелиться. Если даже в пустыне так, то что говорить про наши дома, наши города?

Другой вопрос возникает: хочет ли Бог, чтобы вокруг нас было именно так много шума? Он поселяет нас в мире, который звучит, но ведь сила и громкость звучания зависит не только от Него. Когда я слышу, что вокруг меня слишком громко, я не могу убавить звук полностью, не могу эту ручку выкрутить до нуля, как в любой звучащей аппаратуре. И сколько бы я ни стремился сделать этот мир тише, я делаю его только относительно тише.

И вот в этой проблематике, которая, по сути, является богословием звука как такового, мы и живем. С одной стороны, действительно, мы усиливаем многократно (даже тогда, когда не надо) звучание всего вокруг нас, даже когда нам этого совершенно не хочется. Мы включаем фоном музыку, а не Священное Писание, хотя современные средства вполне это позволяют. Мы включаем телевизор не на замечательном телеканале «Союз», а чаще всего смотрим что-то другое. Мы включаем телевизор, радио, какой-то иной источник, который бесконечно звучит вокруг нас, только для того, чтобы он звучал. Мы не предметно смотрим передачу или фильм, не предметно слушаем музыку, которую нам хотелось бы, не предметно включаем какую-то радиоволну, а просто нам нужно, чтобы что-то звучало. И в этом состоянии мы чувствуем какую-то избыточность, как будто мы что-то теряем, а это шумоусиление заменяет нам что-то.

Рано или поздно мы приходим в церковь, услышав что-то из тех источников, которые звучат вокруг нас. Ведь церковное пространство не только храмом ограничивается. Например, сейчас люди смотрят нас и по телевизору, и в интернете. Так вот, мы где-то что-то услышали, как-то к Церкви приобщились и поняли, что, оказывается, для молитвы, как совершенно правильно сказал святитель Игнатий, нужна тишина. Нам нужна молитва, но мы не умеем быть в тишине.

И мы начинаем понимать, что, оказывается, наушники замещают нам беседу с хорошим верующим человеком, замещают молитву, разговор с Богом. Телевизор замещает правильную фокусировку внимания на доме, семье, ближних. И это действительно проблема. Нужно потихоньку от этого всего избавляться. Поэтому когда человек активно входит в церковное пространство, в церковное бытие, он становится тихим.

Помню свой разговор с одним замечательным архиереем. Когда он меня на этот разговор позвал, я был в таком трепете, что буквально трясся. Он мне говорит: «Садись рядом». Я беру стул, который рядышком стоит, и двигаю его своими трясущимися руками. Естественно, делаю это очень громко. Владыке в этот момент было как будто больно, он так скривился и говорит: «Ну почему ты такой громкий?» Эта фраза мне очень запала в сердце. Действительно, почему мы такие громкие? Даже не сами по себе, а по тому жизненному контуру, который вокруг себя создаем.

Возникает логичный вопрос: чего именно боится человек в тишине? Почему остаться наедине с собой в пустой комнате для многих сегодня превращается в пытку?

– Мы боимся того, чего не умеем. Это правда. Если мы не умеем оперировать, мы боимся оперировать. Если не умеем еду готовить, то боимся готовить. Если не умеем разговаривать с ребенком, то боимся разговора с ребенком. Когда мы боимся (если это не какой-то панический страх, не какая-то духовная болезнь, поврежденность), это показатель того, что мы этого не умеем.

А когда мы чего-то не умеем, в нашем гордом сердце возникает желание сбежать от всего того, что не умеем. С Богом не умеем разговаривать – убегаем от богообщения. Не умеем жену свою любить, или мужа, или ребенка своего – убегаем от них и от любви, как будто можем научиться этой любви где-то в другом месте. Не умеем книги читать, чтобы это было так интересно, как будто в этот момент пьешь живую воду из источника церковного – не читаем книги. И это касается абсолютно всего, в том числе и тишины. Мы не умеем в ней быть, не знаем, не понимаем, как это возможно.

И тогда возникает еще одна проблема. Когда я нахожусь в кромешной тишине и полнейшем одиночестве, в моей голове стереотип. И то и другое является стереотипом; и то и другое является не до конца правдой. Во-первых, Христос сказал: Я с вами во все дни до скончания века (Мф. 28:20). Он рядом. И даже если я один в пустыне, со мной рядом Христос. Это один момент.

Второй момент: я не совсем в тишине. Я все равно могу во что-то вслушаться. Но человек так устроен, что он вслушивается в то, что ему интересно. А мне не интересна тишина, не интересны звуки, которые звучат в этой тишине, поэтому я в них и не вслушиваюсь. Но когда у меня нет выбора, тогда ведь можно вслушаться? Это что касается стереотипов.

Следующий момент – молитвенный. Находиться где-то в одиночестве – это на самом деле для христианина подарок от Господа Бога. Когда я могу вслух с Ним разговаривать, это же хорошо. Я могу молитвы читать вслух, могу беседовать с Ним вслух обо всем, что составляет мою жизнь. Я просто не привык и не умею этого делать, по этой причине и боюсь. Но вообще-то это очень хорошо.

Любая мама, у которой не один ребенок, а два или три, мечтает поговорить с Богом в тишине. Потому что она окружена звучанием своей семьи. Она приходит в храм и даже в храме вслух разговаривает с Богом, вполголоса, потому что иначе не может, ей нужно с Ним поговорить именно вслух, а дома у нее нет таких условий.

Для священника алтарь является самым замечательным местом в мире, хотя бы по той простой причине, что священник может в алтарь зайти, диаконские врата аккуратненько закрыть на щеколдочку, чтобы никто не зашел из прихожан, и там поговорить с Богом в чуть большей тишине.

Мы боимся того, чего не умеем, но рано или поздно Господь, Который хочет нас этому научить, как будто бы не оставляет нам выбора. Но выбор все равно есть, здесь наша свобода достаточно велика. Мы можем находиться в страхе, а можем вслушиваться в тишину. Мы можем тяготиться своим одиночеством, а можем все больше искать в этом одиночестве Христа. Этот выбор все равно остается.

Но Бог ставит нас вот перед каким выбором, не давая благого исхода поступить как-то иначе. Он говорит: «Если ты хочешь остаться со Мной в этой ситуации, тебе нужно этому учиться». И ты начинаешь учиться. Любое учение предполагает руки с мозолями, как в первом классе, когда ты только-только начал держать ручку и писать букву «А», и строгого учителя, который будет стоять рядом. Кропотливой, долгой работы требует этот процесс, потому что ты должен эту букву «А» писать намозоленными пальцами не один, не два и не десять раз.

Стремление избежать тишины для христианина рано или поздно (по любви нашего Бога, Который на самом деле не жалеет нас, но любит) превращается, наоборот, в желание соприкоснуться с этой тишиной по-другому. Когда мы находимся в закрытом помещении (пока это еще не гроб, закопанный в землю, где мы все равно будем в одиночестве и тишине, пусть и не ощущая этого), мы ведь можем и поплакать, и порадоваться с Богом, и сказать Ему все, что есть у нас на сердце. Надо просто пробовать, вспомнив все те навыки, которыми мы обладаем и к которым привыкли и относимся к ним как к должному.

Как я впервые научился кушать, я, конечно, не помню, но как учился кататься на велосипеде и падал с него несколько раз, помню. Когда я учился своей профессии, у меня были однотипные ошибки, но я преодолевал их и помню, как это было сложно. Но я вижу итог: это было преодолено.

Так же и здесь. Просто этот вопрос предполагает доверие Богу и постоянное желание найти Его в звучании, в общении. Человек действительно не может находиться в тишине и одиночестве, потому что ему нужно общение, нужна общность с кем-то. Поэтому, когда современный человек находится в тишине и одиночестве, он вспоминает, что у него в кармане есть телефон и чаще всего начинает кому-то в телефоне писать. Так он пытается восполнить отсутствие общения с кем-то.

Но на самом деле это потребность в общении с Богом. И Бог определяет тебя в это место тишины для того, чтобы ты поговорил с Ним. Но ты не умеешь говорить с Ним, поэтому достаешь телефон и начинаешь говорить с кем-то другим. Поэтому Господь со временем интернет начинает выключать, как это часто сейчас бывает. Или временно вселяет тебя в такое помещение, где интернета нет, а телефон у тебя разрядился, и ты не можешь писать сообщения кому-то.

Можно ли сказать, что постоянный информационный звуковой шум, фон – это своеобразная анестезия, чтобы не слышать обличения совести и не задавать себе каких-то сложных вопросов о Боге, жизни, о том, что будет со мной дальше в глобальном смысле?

– Безусловно. Но это не столько анестезия, сколько медвежья услуга самому себе. Поэтому Господь и не дает бензина, как раньше, когда приехал на заправку и заправился за пять минут. Сейчас надо постоять четыре часа. А ты не умеешь сидеть в машине и ждать 2–4 часа в километровой очереди. Ты не взял с собой зарядки для телефона. У тебя в машине нет компьютера, если это не какая-то новая китайская машина. Твой телефон разрядился, радио ты не умеешь включать в новой китайской машине, потому что там везде иероглифы. Ты сидишь в тишине и ждешь. И ты понимаешь, что это никакая не анестезия, когда мы пытаемся увеличить шум в своей жизни.

Это можно сравнить, если продолжать медицинский образ, с болезнью. Можно в течение долгих лет закрывать глаза на ноющий зуб. Ноет и ноет, но жить же не мешает. Можно так десятилетиями ходить. Но однажды ты сталкиваешься с очень резкой зубной болью, приезжаешь к стоматологу, а стоматолог говорит: «Ты почему раньше-то не пришел, когда можно было что-то сделать? А теперь это будет и долго, и больно, и дорого. Или вообще уже зуб не спасти».

Наше желание отодвинуть решение проблемы в долгий ящик – на самом деле абсолютно не христианское, даже не ветхозаветное, и даже не человеческое какое-то. Оно покрывается тем, что у нас дома стоит умная колонка, с которой мы разговариваем. Обратите внимание, как быстро дети начинают общаться с такими вещами, когда они одни в комнате. Для родителей удобно, для ребенка интересно, а по факту это же суррогат. У нас дома все технически развито: мы приходим, только дверь закрыли – свет включается, телевизор включается, все само начинает работать. Мы настолько к этому безумию привыкаем, что говорим: «Выключись», а он не знает такой команды и не выключается. И этот шум предполагает, что мы находимся ни сами с собой, ни со своей семьей, ни с Богом. Мы находимся не в реальности.

Мы так к этому привыкаем, что это как наркотик. Это увлекает нас в сторону, и мы ничего не можем с собой поделать. Нам, с одной стороны, хочется, но одновременно очень не хочется нажать кнопку выключения в своем телефоне.
(Окончание в следующем номере)

Полную версию программы вы можете просмотреть или прослушать на сайте телеканала «Союз»

Читайте «Православную газету»

Сайт газеты
Подписной индекс:32475