Протоиерей Александр Дягилев: Почему подросток уходит из храма?

Поговорим о проблемах подростков, которые покидают стены храма. Мне кажется, у нас сегодня очень адресная тема, именно для Вас. Тем более что Вы и сами отец, у Вас дети выросли, наверное, и Вы знаете все о подростковых кризисах. К тому же напомню нашим телезрителям: Вы еще и дипломированный психолог. Поэтому попробуем со всех сторон зайти в эту тему и поговорить о насущной проблеме. А проблема такая есть.

– Безусловно, есть. И она наблюдается не только в Русской Православной Церкви, а практически во всех христианских конфессиях. Есть дети, которые приходят в храм вместе с родителями. И здесь говорить о детской вере достаточно сложно, у меня очень скептическое отношение к детской вере. И есть взрослые, которые много чего в жизни уже сделали, в том числе нехорошего. У них большой собственный негативный опыт, и они с покаянием, с переосмыслением всего, что было, начинают ходить в церковь, искренне веровать (порой часто вопреки неверию, которое было до того). Им где-то от 30 до 50 лет. А таких, кто уже не в детском возрасте, но до 30 лет, в церкви очень мало.

В храме, где я как-то служил, был мальчик-алтарник, благочестивый, со свечкой ходил, все умилялись. И однажды, неожиданно для нас и для родителей, снял иконы, которые в его комнате висели, принес их стопкой родителям и сказал: вот вам ваши боги, сами им молитесь, – и повесил у себя плакаты рок-певцов. Он принципиально перестал в храм ходить. Я помню этот шок, эту неожиданность, но это лишь один из примеров.

Раз это повсеместная проблема, то, наверное, есть и какие-то распространенные причины, которые к этому приводят. Или все-таки это нормальное течение жизни, когда человек ищет свой путь к Богу, в той или иной степени отходя от того, чему его учили в детстве? Кто-то просто это делает в рамках веры, не уходя далеко, так скажем. А кто-то порывает, чтобы потом наладить эти отношения снова, а, может быть, и не наладить. И тут мы, к сожалению, ничего не можем сделать, кроме того, чтобы молиться. Или я неправильно рассуждаю, и мы много что можем сделать? Но давайте начнем с причин, а потом поговорим о том, что же делать родителям.

– Я тоже думал на эту тему. Буквально вчера с одним архиереем на эту тему даже разговаривал. Я обратил внимание, что у него в храме, где была служба, было довольно-таки много молодежи. Как это? Начнем с того, что молодежь вообще не терпит фальши, лукавства, каких-то двусмысленностей и так далее, того, что мы, взрослые, себе позволяем, когда, умудренные опытом, знаем, какие слова нужно сказать в той или иной ситуации, где лучше промолчать. Наш опыт нам это подсказывает, а молодежь этого не терпит. Если это белое, оно должно быть названо белым. Если это черное, оно должно быть названо черным. Когда про черное говорят, что оно белое или серенькое, то для молодежи это неприемлемо. У них самих черно-белый образ мышления. Это первое.

Второе. Я подумал, знаю ли я, как быть верующим подростком? Мой ответ – нет.

И я не знаю.

– Я к вере пришел в 17 лет (это уже старше подросткового возраста) вопреки неверию своих родителей, по крайней мере, на тот момент. Меня в вере не воспитывали. Я понимаю, что, возможно, мой приход к вере отчасти совпал с моим подростковым бунтом, как ни странно. Хотя перед этим у меня было увлечение и восточными единоборствами (тогда это было модно), и восточной мистикой. Но в конце концов я прочитал Евангелие от Марка и уверовал, стал ходить в церковь, и тоже много с чем пришлось столкнуться. Я благодарю Бога за этот опыт, потому что понимаю, каково это – стоять в храме, когда с непривычки ноги и спину ломит. Я ничего не понимал: какие-то люди ходят в каких-то цветных одеждах, славянский язык, понятны только отдельные слова.

Я прекрасно понимаю, что это такое. Кстати, этот опыт позволяет мне сейчас лучше понимать, каково это – только-только прийти в церковь. Я вижу у людей те же трудности. Я воцерковлялся, уже будучи достаточно взрослым человеком, студентом. Но как воспитывать детей в вере – я не знаю. Меня так не воспитывали. Соответственно, каково это – переходить в тинейджерский возраст, когда включается режим бунта, трудно сказать.

В психологии есть такое понятие, как диада «мать – ребенок». Диада – это единство двух. Диада максимальна в момент, когда женщина беременна. Мы видим одного человека, но их двое. Ребенок максимально зависит от мамы, психологически он на 100% является ее частью. Дальше происходят роды, пуповину перерезают, ребенок начинает самостоятельно дышать, его кормят, но это психологическое ощущение себя частью мамы остается. И это проявляется в том, что до определенного возраста (считается, что в среднем до трех лет) ребенок о себе говорит в третьем лице: «Вася хочет гулять», «Вася хочет играть», «Вася хочет кушать».

Где-то в три года приходит осознание очень важной вещи: мама есть мама, а я – это я. И в этом возрасте появляется слово «я» в лексиконе. И второе слово – «нет». Слова «нет» и «я» – это то, с помощью чего ребенок проводит границы между собой и мамой, обозначает, что у него есть собственные желания, потребности, воля. Почему ребенок говорит «нет», даже когда он хочет сказать «да»? Ему важно самоутвердиться, поэтому он говорит «нет». – «Вася, хочешь мороженое?» – «Нет». И слезы. Потому что он хочет мороженое, но ему важно сказать «нет». Если ребенку на этом этапе дают право на слово «нет», то он достаточно быстро примет идею, что он может сказать «да» – и будет «да», может сказать «нет» – и будет «нет». И поэтому ему стоит ориентироваться не на то, чтобы слово «нет» сказать, а на то, хочет ли он на самом деле мороженое.

Но это уже следующий этап?

– Это чуть-чуть попозже. А поначалу это темы «нет» и «я». А у нас как часто бывает? Мы же взрослые, нам лучше знать. «Давай ложечку за папу, ложечку за маму». И ребенок тоже принимает идею, что ему права на слово «нет» не дали. Частая история. И если права на слово «нет» в этом возрасте не дали, то будет мощнейший подростковый бунт.

И тогда «нет» прозвучит гораздо громче.

– Намного, на порядок, но чуть позже. Если право на слово «нет» дали, подростковый бунт будет более сглаженным и не таким жестким. У нас, православных, есть такая проблема, когда мы считаем, что послушание превыше поста и молитвы. К сожалению, у некоторых святых отцов есть про то, что нужно воспитывать детей в строгости. Часто это воспринимается как благословение к домашнему насилию.

Если нас самих не воспитывали в вере, мы не знаем, как это, то мы, начитавшись святых отцов, начинаем внедрять свои интерпретации того, что они написали. Давайте честно: большинство из них сами были монахи и в лучшем случае ориентировались на то, как их воспитывали, но сами они не воспитывали детей.

И взрослые начинают детей заставлять молиться, ходить в церковь. Я вам расскажу еще одну историю, горестную. Когда я стал священником, я еще учился в нашей Санкт-Петербургской духовной семинарии (это был четвертый курс), жил в Петербурге, в основном ночевал дома, но тут была череда. В 6.30 утра Литургия, это в 5 утра вставать, на машине ехать (тем более у меня своей машины не было, надо было ее брать у тестя, который мог ее и не дать). В общем, мне было проще остаться с вечера ночевать в семинарском общежитии.

И вот вечером после ужина мы с моими сокурсниками разговариваем, и вдруг один из них выдает такую фразу: а я вообще в Бога не верю. У нас вот такие глаза! «Чего? Четвертый курс духовной семинарии! Что ты здесь делаешь?» А он сказал: «Ребята, вы поймите, у меня папа – настоятель кафедрального собора, мой дядя – епископ. Меня с детства взяли в алтарь, надели стихарь, дали свечку, заставили ходить с ней. За меня уже с детства решили, в какую духовную семинарию я поступлю, когда вырасту. И никому в голову не приходило спросить, верю ли я в Бога».

То есть за него все решили, и он идет по накатанной дороге.

– И вот он в семинарии, я смотрю на него и думаю: сейчас он найдет себе кого-нибудь, женится, дядя его рукоположит – и все, будет неверующий священник.

Да, это печальная история.

– Годы спустя у нас было 15-летие выпуска нашего курса, совместная Литургия с теми, кто мог приехать в духовную академию (у нас даже среди выпускников есть один митрополит). Так вот, он пришел к концу службы, выяснилось, что он работает где-то, занимается продажей сотовых телефонов. Он так и не рукоположился.

Ну, это, по крайней мере, честно.

– И я подумал: слава Богу! Но я сильно подозреваю, что он там был такой не один, к сожалению. Это просто маленький пример, когда человека с детства толкают к этому, а есть ли у него вера – не спрашивают. Это как бы априори: ты родился в священнической семье – значит, обязан быть христианином, в идеале – стать потом священником и так далее.

Получается, причина может быть заложена еще в детстве, когда ребенку не дали пережить сепарацию от собственной матери.

– И не дали осознать, что у него свой путь в жизни. Важно, чтобы родители приняли, что он имеет право на выбор своего пути.

Какие еще могут быть причины? Может быть, мы сейчас их обсудим, и кто-то успеет пересмотреть свой взгляд на воспитание ребенка, и подростковый период пройдет лучше.

– Следующий этап подросткового периода (когда в три года права на слово «нет» не дали, ребенок это принимает, он так и живет): где-то в возрасте 9–11 лет ребенок вдруг начинает видеть, что папа не прав, мама несправедлива. Они были регулярно не правы, регулярно несправедливы. Братья и сестры, если вы считаете, что вы всегда правы, – вы не правы. Мы все периодически бываем в чем-то не правы. Это естественный человеческий процесс. Но для ребенка до определенного возраста (около 10 лет) папа – идеальный мужчина, мама – идеальная женщина. Сомнению это вообще не подлежит. Как ведет себя мама, так должна себя вести идеальная женщина. Как ведет себя папа, так должен себя вести идеальный мужчина.

Тут можно сразу подумать: если папа бухает, маму избивает, значит, два варианта. Либо он будет поступать так же, когда вырастет, либо второй вариант – протестная форма, когда он, насмотревшись на это, не хочет быть таким. Но тогда возникает вопрос: а каким ему быть? И здесь тоже два варианта. Либо он берет образ какого-то другого мужчины (тренера, школьного учителя, священника), либо образ мамы, и получается тот самый маменькин сынок. А на кого еще опереться? Это тоже непростая тема.

Но в тот момент, когда ребенок видит, что родители, которые ему казались идеальными, реально допускают серьезные ошибки, включается протест, несогласие. И ребенок не понимает, что это он стал более умным, стал видеть то, чего раньше не видел, понимать то, чего раньше не понимал. В восприятии ребенка они испортились. Возникает желание их исправить. А как можно их исправить? Есть такая пословица: назло маме уши отморожу.

Через провокацию?

– Правильно. И как раз почти в это время его накрывает пубертат, половое созревание, гормоны, это все совпадает. И если права на слово «нет» не дали, включается протест против всего того, что родители пытались в тебя заложить. «Это белое точно белое, а это черное точно черное? Вот так делать, мне говорили, нельзя. Что будет, если сделаю?»

Иногда бывает так, что это происходит почти незаметно, как у того самого сокурсника по семинарии. Он даже за послушание и в семинарию пошел. Но он осознает, что на него давят, и ищет тот самый момент, когда вырвется из-под давления. Это особенно характерно в тех семьях, где держат детей в ежовых рукавицах, мощно все контролируют. Чем сильнее контролируют, тем больше желание выскочить из-под контроля.

И дальше, соответственно, идет пересмотр ценностей, в том числе и отношения к вере. Лично у меня, поскольку я вырос в семье советских инженеров, тема религии в семье практически не обсуждалась. Я помню, как папа мне говорил, что Бога нет. Я помню, учительница в школе говорила: ученые доказали, что Бога нет. Я помню, впрочем, и другую вещь. У меня была соседка (из соседнего дома), мы учились в разных школах, но все равно периодически пересекались. Мне было лет восемь, она как-то сказала (это были советские годы): «Слава Богу». Я сразу бросил: «Бога нет». И она такую фразу сказала: «А моя мама мне сказала: некоторые ученые говорят, что Бог все-таки есть». Я помню свой шок: как? Потому что нам в школе говорили: ученые доказали, что Бога нет, а в Бога верят только безграмотные бабушки, которые просто писать и читать не умеют, поэтому они в Него верят из страха перед силами природы. И где-то у меня отложилось понимание, что все не так однозначно, хотя это была просто вскользь брошенная фраза: «Моя мама говорит, вроде как некоторые ученые сказали, что Бог все-таки есть». Этой фразы было достаточно. Я был очень маленький, и мнение взрослого, пусть даже переданное кем-то, повлияло.

К сожалению, это действует и в обратную сторону. Например, если ребенок в православной семье защищен родительским мнением, он верит тому, что говорят родители. Но он достигает того самого возраста, когда критическое мышление начинает пробуждаться. И в этот момент, когда ему кто-нибудь (учитель в школе или еще какой-нибудь значимый взрослый) говорит, что Бога нет, он точно так же эту фразу для себя замечает и начинает над ней думать. И это может привести к тому непоправимому, как уход из храма. Хотя почему непоправимому? Вполне поправимому, я думаю.

– Я думаю, что это правда. Иногда говорят, что посеянные семена иногда всходят годы спустя, когда человек прошел через опыт отрицания Бога, веры, Церкви. Иногда все-таки с темой Бога как-то мирятся. Но с темой Церкви, особенно если человек столкнулся там с каким-то негативом (или какой-то близкий ему человек с этим столкнулся, а он про это знает), часто история такая: ладно, Бог – это хорошо, но с вашей Церковью не хочу ничего общего иметь. Я, к сожалению, сталкивался с этим по жизни. Но что будет в те самые 30–40 лет, когда в жизни со многим придется столкнуться, этого мы не знаем. И иногда посеянные семена все-таки могут взойти.

Получается, если каждое наше слово, даже оброненное случайно, может прорасти как добрыми, так и не очень добрыми плодами, конечно, у каждого родителя возникает вопрос, как быть. Особенно если он видит, что ребенок эту свою веру начинает терять или задавать не те вопросы (хотя бывают ли не те вопросы – это тоже вопрос; мне кажется, любое сомнение – это повод для разговора). Но вопрос остается: как вести себя с подростком так, чтобы не усугубить проблему; во всяком случае, чтобы не ухудшить его состояние? Ведь мы часто ведем себя так, что не даем пережить этот кризис веры экологично.

– Первый принцип – действие рождает противодействие. И чем больше проявляется некое насилие, тем большее отторжение оно вызывает. Может быть, некий элемент понуждения, наверное, должен быть, и то, скорее, для маленьких детей. Но на каком-то этапе важно все-таки все больше и больше давать право выбора.

Многие родители действительно позволяют детям, например, не идти в церковь. Но зато потом весь последующий день может превращаться в небольшую манипуляцию (иногда и в большую), вплоть до такого случая из жизни: мальчик потерял кошелек с деньгами, а мама ему говорит: «Это потому, что ты сегодня не сходил в церковь и не причастился». Мальчик не пошел утром в церковь, устроив истерику, и она потом сама жалела, что сказала подобные слова. Насколько серьезно может быть воздействие наших слов на ребенка, как его исправить? Мы же действительно сгоряча можем сказать какую-то глупость, неправильно себя повести. А как выходить на живой разговор?

– Очень желательно, чтобы тема веры, Церкви не была связана даже ассоциативно с темой насилия. Даже история с кошельком – это история про некое насилие, только со стороны Бога. «Вот какой у нас Бог: ты не пошел в церковь – и Он тебя сразу наказал».

«Где же тогда любящий Бог?»

– Может быть, на какое-то время это и подействует: чтобы не терять кошельки, ребенок будет в церковь ходить. Но это не про любовь к Богу, честное слово. Я понимаю, что мы можем делать только четыре вещи. Первое – ввести ребенка в церковную жизнь: крестить, причащать и так далее. Думаю, многие это делают. Второе из того, что в наших силах, – давать информацию. То есть рассказывать о Библии, церковных праздниках, житиях святых, смотреть какие-то интересные фильмы на эту тему, отдать ребенка в воскресную школу. Третье, что в наших силах, – молиться за ребенка. И четвертое, может быть, самое главное – показывать личный пример жизни по вере.

Последнее – самое главное на самом деле. Лукавство, когда я говорю одно, а делаю другое (говорю, что курить вредно, а сам курю; говорю, что врать нельзя, а сам вру), дети даже на бессознательном уровне улавливают, а иногда и на сознательном уровне это видят и понимают. И как раз это провоцирует отторжение не только нас и нашего опыта, но и веры в том числе, потому что она с нами связана ассоциативно.

Но даже все четыре фактора не гарантируют, что ребенок вырастет верующим. Это тот самый вопрос свободы воли, свободы выбора. И этот выбор делается, наверное, всю последующую жизнь в разных ситуациях, но впервые по-настоящему – как раз где-то в подростковом возрасте.

Есть ли такие подростки, которые остаются в вере и с Богом? Ответ: да. Иногда вопреки неверию родителей (таких я знаю), иногда это дети верующих родителей, и частенько они в духовные семинарии идут.

Если мы будем создавать атмосферу любви, нести любовь, возможно, от нас не будут убегать или это будет происходить не так массово.

Спасибо большое за эту историю, за весь разговор. Окончание нашего разговора – это просто, как спичка, зажженная с обратного конца, которая вспыхнула на самом нужном и правильном слове, мне кажется.

Полную версию программы вы можете просмотреть или прослушать на сайте телеканала «Союз»

Читайте «Православную газету»

Сайт газеты
Подписной индекс:32475