Протоиерей Димитрий Кулигин: Как спасаться в миру?

Кто спасется? Как это сделать? Если мы говорим о том, как спасаться в миру, значит, есть какой-то способ спасения не в миру. Наверное, нужно, что называется, жить в Церкви. Но люди по-разному относятся к вопросу о посещении храма, о жизни в Церкви. Есть еще один способ спасения – можно прийти в монастырь. Мне нравится выражение, что в монастырь не уходят, а приходят. Тема о спасении в миру для меня не то чтобы соблазнительная, но я об этом много размышляю, потому что хочется все-таки спастись. Но как это сделать, если мы все время находимся в соблазнах, искушениях? Помогите разобраться.

– Вы правильно заметили, что, если вопрос ставится о спасении в миру, значит, есть спасение где-то в другом месте. И это совершенно очевидное место – монастырь, который часто предлагается в книгах как удобное место для спасения...

Святитель Игнатий (Брянчанинов), например, об этом говорит.

– Святитель Игнатий и другие святые отцы, подвижники говорят о том, что в монастыре спасаться очень удобно. Помню, когда закончилось пресловутое советское время, народ массово стал ходить в храмы. Люди спохватились, что Бог, оказывается, есть, это не какая-то абстракция, и это связано с конкретным деланием, с Православной Церковью. Если мы говорим о нашей стране, то это Русская Православная Церковь.

Люди стали ходить в храмы, а очень многие, не принимая пострига, любили ходить в монастырь. У нас в Санкт-Петербурге есть и монастыри, и подворья монастырей. Помню, очень многие предпочитали ходить именно на монашеские службы, хотя бы таким образом прикасаясь к монашескому деланию. Например, на братский молебен к пяти утра, когда еще транспорт никакой не ходил, а машин в 90-е годы мало у кого можно было встретить, люди как-то добирались до монастырей, подворий (в частности, на подворье Валаамского монастыря) и приобщались к монашескому богослужебному уставу. И я это помню. Там действительно погружаешься в службы, отрываешься от мирской суеты.

Кто-то уезжал в монастырь трудником, а потом говорил, что очень комфортно было: не грешишь, ничего не делаешь плохого, в общем, комфортное житие. Но выходишь в мир – и все рушится. Один человек мне поведал, что вышел из монастыря и через 20 минут уже нагрешил...

С другой стороны, если почитать святоотеческую литературу или высказывания опытных монахов, в монастыре тоже существует масса искушений. Там более тонкие искушения, более воинственная брань. Почитайте какие-нибудь аскетические книги, «Добротолюбие», житийные истории – там тоже хватает разных искушений…

Там искушений больше, чем в миру.

– Да, то, что и не снится мирскому человеку. И когда начинают взвешивать, где удобнее спастись, мое личное мнение: это вопрос некорректный. Потому что все зависит от конкретного человека. Кому-то в монастыре настолько все благоприятно, что именно на почве монастырской этот человек духовно возрастает. И, несмотря на тяжелую и ответственную брань, он, проходя через горнило испытаний, только укрепляется духовно и спасается. Но это не факт. Потому что кто-то и в монастыре, вопреки такой жизни, падает очень сильно. Монастырские стены – не залог успешного спасения.

Поэтому для меня вопрос не в том, где лучше спастись, а как спастись. Вот ты находишься в данной точке мирского или монашеского жития, куда тебя поставил Бог или ты своими обстоятельствами жизни зашел. В этих обстоятельствах Промыслом Божиим ты находишься. И насколько это спасительно или нет – вот в чем вопрос.

Бывает, у человека есть жизнь в приходском храме, а есть жизнь в миру. То есть он выходит из храма, осеняет себя крестным знамением и идет на работу, в свою семью, где какие-то свои заботы. То есть живет мирской жизнью, в которой ему проблематично спастись. Выше я говорил, что кто-то уезжает в монастырь, ему там достаточно комфортно, а выходит из монастыря – и начинаются проблемы. Точно так же и здесь: человек сетует и удивляется, что пока он находится в храме Божием, в храмовом пространстве, на богослужениях, подвизается, делает что-то ради Церкви, то вроде бы все хорошо. А как только переступает границу храма – становится совсем другим человеком, для которого вопрос спасения уже под вопросом.

Почему так случается? Вспомнился сейчас эпизод. Однажды после богослужения, после насыщенного дня я вышел на крыльцо храма. Смотрю, вышла женщина из храма. На вид обычная православная женщина, в платочке, в платье. Выходя из храма, она сняла платочек – и сразу образ совершенно другого человека: буквально за две секунды манера ходьбы, еще какие-то манеры стали другими. Для меня этот случай был показательным. Почему-то человек, выходя из храма, оставляет в храме нечто. Получается, будто два человека живут в одном.

Я не в осуждение, естественно, говорю. Я даже не думаю, что та женщина это осознавала. Все мы часто этого не осознаем. Не думайте, что я как священник на кого-то показываю пальцем. Помню, покойный митрополит Владимир (Котляров), Санкт-Петербургский и Ладожский, священникам напоминал о том, что у них должен быть вид такой, чтобы, даже когда они снимут облачение (рясу, подрясник), было видно, что они священники. У него это вызывало беспокойство. Как женщина, которую я приводил в пример, легко сняла платочек, точно так же он беспокоился, чтобы какой-то батюшка, сняв рясу, не перестал быть батюшкой.

Я тоже вспомнил историю с митрополитом Владимиром. Однажды он одному священнику, который только пришел из парикмахерской, сказал, что не надо ходить, как футболист, имея такие короткие волосы, такую прическу. Тот священник стал отращивать волосы, отрастил, но как только снова постригся, тут же появился митрополит и снова сказал ему, что он опять, как футболист.

– Слова Владыки – информация к размышлению. Все это говорит о внутренней дисциплине. Уже прошло около 20 лет, наверное, а я эти его слова помню и за собой смотрю, чтобы не потеряться как священник, облачен ты в рясу или в мирскую одежду. Верующий должен оставаться верующим в любой одежде, в любом одеянии. Если говорить о том, как спастись в миру, я бы посоветовал вне монастырских стен, вне церковной ограды оставаться таким же верующим. Это очень важно.

Неоднократно было замечено (и у Владыки Антония Сурожского, кстати, об этом сказано), что мы часто в своей жизни надеваем какую-то маску: здесь мы одни, тут другие, в иных обстоятельствах третьи. И это не просто поверхностные изменения, это личина, она очень серьезно человека меняет в зависимости от обстоятельств. Этого не должно быть. Верующий человек должен оставаться всегда верующим, будь он в храме, в такси или где-то еще.

Кстати, по поводу такси. Мне один таксист рассказывал, как он стал верующим. Один наш общий знакомый остановил такси (в то время еще не по телефону вызывали такси, а голосовали, стоя у дороги), сел в машину и первое, что он сделал, – сказал: «Господи, помилуй меня, грешного». И осенил себя крестным знамением. Этот таксист на него посмотрел и подумал, что тоже хочет иметь такую веру. После этого он стал не абстрактно, а реально верующим. Я знаю этого человека, он всегда одинаков: и внутри церкви, и выходя из храма. Он всегда благоговейно относился ко всему, что связано с Богом, Церковью, верой, и никогда в этом отношении не менялся, не надевал никакой личины. Я думаю, в таком состоянии гораздо больше шансов спастись.

Ведь зачастую нам неловко показать свою веру, мы начинаем придумывать за собеседника или незнакомого человека, что он может о нас подумать. А когда вера искренняя, шанс пойти по дороге спасения очень большой. И это проблема не только сегодняшнего дня, не только современности. Помню, в детстве мне запали слова из стихотворения Александра Блока. В свое время я это стихотворение знал наизусть. Не знаю, насколько смогу сейчас воспроизвести, но попробую. Александр Блок пишет:

Грешить бесстыдно,
непробудно,
Счет потерять ночам
и дням,
И, с головой от хмеля
трудной,
Пройти сторонкой
в Божий храм.
Три раза преклониться долу,
Семь – осенить себя
крестом,
Тайком к заплеванному полу
Горячим прикоснуться лбом.

Кладя в тарелку грошик
медный,
Три, да еще семь раз подряд
Поцеловать столетний,
бедный
И зацелованный оклад.

А воротясь домой, обмерить
На тот же грош
кого-нибудь
И пса голодного от двери,
Икнув, ногою отпихнуть...

То есть еще в начале XX века, перед революцией, Александр Блок отмечал лицемерность и двуличность человека, который ходит в храм. Внутри храма он показывает личину якобы богобоязненного. С 90-х годов пошло выражение «человек воцерковленный». Такой воцерковленный человек знает, где что надо положить, когда перекреститься, к чему приложиться и так далее, а, когда выходит из церкви, становится иным.

Если говорить о спасении, то не надо становиться иными в своей мирской жизни. Как в миру спастись? Если коротко, оставайтесь верующими людьми в любой ситуации. В общем-то, эту фразу можно было сказать в самом начале передачи, встать и уйти. Если бы все было так просто и если бы я сам (я не отделяю, дорогие телезрители, себя от вас) мог все идеально делать. В том-то и дело, что, как говорил апостол Павел в свое время, что хочу делать – не делаю, а что не хочу делать – делаю. Увы, такое случается с нами. Но я бы посоветовал цепляться за какие-то примеры, эпизоды из своей жизни (как выше я приводил в пример слова Владыки Владимира), мысли, чтобы они не забывались и не поросли чертополохом в душе.

Второго января отмечается день памяти замечательного священника отца Иоанна Кронштадтского. Что Иоанн Кронштадтский советовал другим священникам, в том числе себе? Он служил Литургию, как известно, каждый день. Ежедневно совершая что-либо, мы начинаем к этому привыкать. Бывает, человек наизусть знает утренние молитвы. Казалось бы, это замечательно. Но люди ловят себя на мысли, что, когда знаешь молитвы наизусть, они пролетают так, что даже не замечаешь, как прошли 15–20 минут, не слышишь своих молитв, хотя языком, мыслью их совершаешь.

Так вот, Иоанн Кронштадтский говорил, что каждую Литургию надо служить так, будто служишь первый раз. Об этом надо помнить. В конце концов нам даны сердце, мозги, память. И память может понуждать нас творить добро, помнить о доброделании, чтобы оградиться от злого. Наша память помнит, где мы ошиблись или отвлеклись. Я это знаю по себе. Чем дольше я пребываю в состоянии священства, тем больше у меня опыта в том, что делать, чтобы не отвлекаться от службы, от молитвы и, выходя из храма или разоблачаясь (снимая рясу), оставаться священником. Это важный момент для спасения.

Многие говорят: как же можно спастись в миру? И начинают перечислять множество каких-то уважительных причин, что им мешает. Мол, я бы рад, но не могу: и детей много, и работа насыщенная... Многие мне говорят, например: «Простите, батюшка, но не могу ходить в храм каждое воскресенье, только иногда захожу». Я выслушиваю, соглашаюсь, не могу ничем аргументировать. Но я знаю людей многодетных, у которых насыщенная, напряженная работа, но они ходят на каждую воскресную службу в храм. Вот констатация факта.

Почему так случается? Видимо, у кого-то потребность в Боге настолько сильна, что, вопреки человеческой логике, он делает невозможное. Времени, казалось бы, должно быть меньше, а его больше. Например, есть такая поговорка: «Тише едешь, дальше будешь». Казалось бы, абсурд: если ты тише едешь, как ты будешь дальше? А я вспоминаю своего покойного дедушку: он собирался заранее и все успевал. Он был человеком старой закалки. Бог дал ему дожить до 90 с лишним лет. Нельзя сказать, что он был какой-то очень медлительный, просто, делая что-то заранее, обстоятельно готовясь к чему-то, он все успевал.

Сейчас у нас есть машины, личные телефоны, интернет, стиральные, посудомоечные машины и прочее. Много каких-то средств, чтобы быт совершенно не мешал хотя бы молиться. А на поверку оказывается, что это не помогает. Все спешат, спешат, спешат, помощи много, а время как будто еще быстрее летит, и мы не успеваем ничего сделать.

Помню, читал воспоминания Достоевского, он пишет: зашел туда-то, сходил к тому-то. Будучи современным человеком, я подумал: как он за день все успевал-то? Я, передвигаясь в метро, на трамваях, автобусах, личном автотранспорте, ничего не успеваю. А он за день успевал походить по городу, полюбоваться красотами Петербурга, сходить в гости и, будучи талантливым писателем, еще успевал работать, писать.

Напоминаю, Достоевский был верующим и всегда выбирал место жительства, чтобы храм был в его лицезрении, чтобы его можно было видеть из окна. Сходите в музей Достоевского и посмотрите: из окна виден храм Владимирской Иконы Божией Матери.

Достоевский стал верующим, когда его приговорили к смерти. Именно это сподвигло его на чтение Евангелия. Сохранилось Евангелие, которое он читал в камере, ногтем подчеркивая особенные места. Видите, как Евангелие помогло... Мы привыкли к жизни в Церкви таким образом, что считаем воцерковленным человека, который посещает храм, причащается, исповедуется и что-то делает для Церкви и храма. Но мы исключаем чтение Евангелия дома, соблюдение заповедей не только внутри храма, но и в жизни. Мы часто слышим, что соблюдать заповеди сложно, невозможно. Но ведь заповедей, в принципе, всего две. Поэтому возникает вопрос: что значит быть верующим человеком в миру? Что значит быть верующим православным христианином не только в храме, но по жизни?

– Вы заговорили о заповедях и свели 10 заповедей к двум. Я бы, наверное, свел вообще к одному слову – возлюби. Речь идет о любви. Почему нам сложно соблюдать какие-то правила, пресловутый устав, посты? Скоро Рождество, в Рождественский пост люди говорят: тяжело. Тогда я задаю вопрос: «Зачем ты постишься?» Обычно отвечают, что так принято, положено. Я напоминаю, что вообще-то посты ради чего-то.

Пост – это дорога ко Христу. Пост – ради Христа, в данном случае – ради рожденного Богомладенца. Мы постимся не потому, что нас заставили, не потому, что надо или положено как-то себя ограничивать, при этом думая: «Ладно, я мужественно это потерплю». Мы постимся ради Бога.

Когда человеку не до еды? Когда случается что-то экстраординарное, – стресс, горе. В горе человек не ест. Вспомните царя Давида: когда у него заболел родившийся младенец, он не ел, не пил, потому что в горе пребывал. Или, бывает, человек настолько радостен, радость такая мощная, что не до еды, потому что еда отвлекает.

Так вот, я обычно людям говорю: пребывайте в предвкушении радости встречи с Богом. Если же вы понимаете, что у вас много проблем, которые вас от Бога отлучают (мы называем это грехами), пребывайте в покаянии, горести, страдании, но все равно идите к Богу, омывая покаянием свои грехи. Тогда вам будет не до еды. Я это на себе испытал. Когда не думаешь о постных днях, а думаешь, ради чего они, тогда пост не в тягость, а в радость.

Очень важная фраза: постимся постом приятным.

– Когда есть цель и ты понимаешь эту цель, поститься или исполнять что-либо гораздо проще. Почему бывает так, что какого-то человека тяжело терпеть, не возражать ему? А ты полюби того, кто рядом с тобой, захоти его услышать, понять. Любящие родители любят своих детей, и что бы ребенок ни лопотал, им все равно приятно и радостно его слышать. А если чужой человек то же самое будет говорить, скажут: «Да ерунда это!» Точно так же по делам: свой ребенок сделал – восторг, чужой что-то сделал – не велика заслуга. А вот если чужой человек будет для тебя как родной, тогда все будет совершенно по-другому: терпеть его не придется, потому что ты будешь его слушать (хотеть слушать) и понимать.

Соответственно, добродетели будут исполняться не потому, что ты их «героически» будешь делать, а потому, что это будет твоя естественная потребность.

Совсем недавно один уважаемый мною человек говорил, что одно из возможных постных дел – молиться за врагов. Но для нас это слишком общая фраза, потому что мы не можем этого понять. И он говорит: выбери одного человека, о ком ты плохо думаешь, и каждый день молись о нем, чтобы преодолеть свое неприятие к нему через молитву. Я тогда подумал о том, что таким образом можно выбирать и другие заповеди и по одной вводить в свой ежедневный практический опыт.

– Совершенно верно. Я своим прихожанам прямо советую, если речь идет о взаимоотношениях с людьми: посмотрите на это как на упражнение, что это не тягость для меня – потерпеть человека, я себя воспитываю. И это даже увлекательно.

Тот пример, что вы привели, мне очень дорог, потому что в свое время у меня была такая проблема. Я тогда еще не был священником, был юношей… У меня был очень сильный конфликт с одним сверстником. Я уже с ним не виделся, но в душе осталась не просто заноза, а целое бревно. Как человек воцерковляющийся и думающий о том, что надо меняться, я понимал, что для меня отношение к этому молодому человеку, своему сверстнику – большая проблема. И я стал о нем молиться, хотя его не видел. Я понимал, что выхода у меня нет, что это здоровенное бревно, которое отделяет меня от Бога.

Это сильнее, чем зубная боль.

– Гораздо сильнее. Я молился о нем несколько лет, молился в какой-то безысходности, потому что в перспективе не должен был его увидеть. Кто-то скажет, что проблема надуманная: его нет, мы уже не конфликтуем. Но я молился, подавал записки с его именем. Прошло больше пяти лет, я как-то успокоился, внутренне с ним примирился. И представьте, возникла ситуация, когда вдруг мы с ним столкнулись. И как будто действительно не было никаких конфликтов. Для меня это было так дорого! Делюсь своим опытом и душевным состоянием. Помню, у меня почти до слез была радость. Ради этого стоило пять лет молиться.

Благословите наших телезрителей.

– Я бы пожелал всем нам такой веры, которой не нужны ни декларации, ни умствования, ни причины для того, чтобы отойти с прямой дороги, ведущей ко спасению наши души.

Полную версию программы вы можете просмотреть или прослушать на сайте телеканала «Союз»

Читайте «Православную газету»

Сайт газеты
Подписной индекс:32475