Православная газета

Православная газета

Адрес редакции: 620086, г. Екатеринбург, ул. Репина, 6а
Почтовый адрес: 620014, г. Екатеринбург-14, а/я 184
Телефон/факс: (343) 278-96-43


Православная
газета
Екатеринбург

Русская Православная Церковь
Московский Патриархат

Главная → Номера → №42 (891) → Протоиерей Павел Красноцветов: Сравнение времен

Протоиерей Павел Красноцветов: Сравнение времен

№42 (891) / 8 ноября ‘16

Беседы с батюшкой

Наша сегодняшняя тема – «Сравнение времен». У отца Павла огромный жизненный опыт, и мы постараемся осветить все исторические периоды, на которые пришлась жизнь батюшки.

– «На старости я сызнова живу, минувшее проходит предо мною…». Жизнь каждого человека разделяется на определенные периоды – возрастные и те, что сопутствуют деятельности. Возрастные – это детство, юность, зрелый возраст, окончание школы (духовной в данном случае) и дальше служение Богу в Церкви.

Для меня самое трогательное воспоминание – детство. Чем оно трогательное? Мы жили в семье священника. Дед мой был священником, служил он в селе Арамашево. Он уехал из Москвы, закончил университет, после университета стал священником.

Начинается революция, они бегут в Сибирь и там поселяются в селе Арамашево. У моего деда было шестеро детей. Старший, Григорий, мой отец, к тому времени женился (это 1930-е годы). В 1930 году дедушку забирают на пять лет в лагеря. Отца забирают в 1932 году в трудармию. В тот период, до 1936 года, существовала такая категория, как лишенцы. Так называли людей, которых лишили избирательных прав и паспортов. Их забирали в трудармию, на советские стройки. Отца отправили на Дальний Восток, он строил первый БАМ, тогда железную дорогу строили от Благовещенска и дальше на Хабаровск.

Осталась моя мать без мужа. Она вышла замуж молодая, семнадцати лет, и осталась с двумя детьми (старший – мой брат, он родился в 1930-м, я – в 1932-м). Нас из церковного дома выкинули на улицу. Вот воспоминание, которое рассказывала мать (я, конечно, не помнил младенчество). Мы с котомками, на санках, мать повезла нас неизвестно куда. Никто не принимает. Село Арамашево было большое, 500 с лишним домов, храм был большой, хороший, и никто не принимал – боялись. Поповские дети...

Еще была бабушка. Ее в том же году забрали в тюрьму, отвезли в Тюмень. И мы остались – мать 20-ти лет, нас двое, с ней золовка и деверь. Золовка – это сестра моего отца, а деверь – его брат. Ему 9 лет, а ей 14. Выкинуты на улицу, ходили, никто не пускал. Пустил нас китаец, живший при нашем селе, в отдалении. Дедушка его крестил, китаец женился на русской девице, у него была семья, он был горшечником. У него мы жили целый год. Была печка, где обжигали горшки, и мы на этой печке жили. Вот такая история. Она вспоминается, потому что мать рассказывала и говорила, что было тогда, какая трудность...

Потом бабушку выпускают из тюрьмы, она устраивается в Тюмени в семье врачей, преподает музыку – она имела музыкальное образование. Бабушка выписала нас из Арамашево, купила домик. В 2001 году я ездил в Тюмень (деда там расстреляли в 1937 году, он там похоронен), и мы нашли этот домик. До его козырька я доставал рукой. Два окна, как две дырки застекленные. Вот такой она купила домик, там мы жили по приезде. Мать рассказывала, как однажды рано утром постучали в окно: «Красноцветовы здесь живут?». Отец! Его через три года отпустили из трудармии, он нас нашел. Вот так вспоминается детство.

С отцом жизнь была более или менее налажена. Он был человеком очень талантливым, окончил курсы рентгенотехников (которые устанавливают аппаратуру) в Свердловске. Мы стали жить более или менее прилично. В 1937 году дедушку забрали. Он тоже приехал в Тюмень после пяти лет с Урала, служил там во Всехсвятском храме (в этом храме я тоже был в 2001 году). Забрали его в 1937 году. 12-го июля мы как раз были у бабушки с дедушкой в гостях (они жили на другой квартире), и отец сфотографировал всех нас, и дедушку тоже. Ночью его забрали. 20-го октября его расстреляли. Расстреливали в подвале НКВД. Я был на том месте, где это было (место снесли). Расстреляли 500 человек в Тюмени, население которой было всего около 40 000.

Вот что интересно. Один человек прислал книгу – исследование расстрелов и репрессий в Тюмени. Он сам еврей, сын агронома, тоже расстрелянного, и корреспондент. Он составил эту книгу со всеми подробностями – попал в хранилище КГБ и там открыл эти документы. Есть интересный, поразительный документ. Пришло распоряжение из Москвы, предписание – расстрелять 500 человек и сослать 10 000. Эти товарищи все выполнили и пишут в Москву письмо: «Просим увеличить квоту расстрела». Им присылают: расстрелять еще 50 человек. Расстреливали всех, даже конюхов, которые чем-то не нравились… Вот такая история. Этот период, конечно, всегда у меня на памяти. Очень трудное время для России, для народа, для Церкви...

Следующий период, наверное, – когда начинается война 1941–1945 годов. Отца забирают в армию, но его как специалиста по теперешней физиотерапевтической технике оставили в госпитале в Омске. А мы жили в Исилькуле. Исилькуль тоже был интересный городок, небольшой, на границе с Казахстаном. Омск, Исилькуль, а дальше Петропавловск (казахстанский). Там мы начали учиться, ходить в школу. Почему мне запомнилось это время? Туда в 1942 году приезжает семья из Санкт-Петербурга (тогда Ленинграда), из блокады – моя бабушка (папина мать) с папиными сестрой и братом и с моей двоюродной сестрой. Двоюродной сестре было 12 лет, она на год меня старше. Бабушка и двоюродная сестра были весом с детей, их носили на руках. Их отвезли в больницу. А дядюшка Вадим и тетя Таня, моя тетушка, были молодые, еще держались на ногах...

Мы жили на территории больницы. Отцу как специалисту там выделили квартиру в маленьком саманном доме – комната, кухня. Комната 18 кв. метров и кухня 5. И туда приехало еще четверо человек, и нас шестеро. Все мы там поселились, жили на полу, от стенки к стенке стелился половик, на него клались подушечки, и мы там спали все подряд. Вот такая была жизнь.

Потом отца забирают в армию, и мы остаемся без него. Мать устраивается работать. То время – очень сложное и трудное. Война. Сообщение было – только радио, это черненькое. У нас и два дядюшки были на фронте, и мы, естественно, переживали, молились. Почему я вспомнил бабушку? Когда она приехала из осажденного Ленинграда, мы дома еще как-то не молились вместе… Тогда все было опасно – проявлять себя как христианин, носить крестики. Мать зашивала их куда-то. Дома тоже были соседи. Мать перекрестится как-то там… А бабушка приехала, она уже была пожилая, и, когда мы, мальчишки, летом бегали по улице, кричала: «Ребятки, вечер, приходите, пойдем помолимся!». И мы шли. Все вставали с ней, у нее были иконки. Она, кроме всего, была художницей, у нее был написан Спаситель в терновом венце. Мы вставали около нее, и она читала вечерние молитвы. Почитает, потом говорит: «Ну идите, играйте». А сама еще долго молилась. Мы уже ложились спать, а она все молилась. Ее молитва мне, конечно, запомнилась.

Такое сложное, трудное время в жизни страны, в жизни нашей семьи с молитвой, конечно, отложился. Это повлияло на все остальное течение моей жизни. Мы переехали тогда из Исилькуля в Омск, отец там работал в госпитале. В 1945 году кончилась война, и он работал там как вольнонаемный. А в Омске был Крестовоздвиженский храм. И он стал туда ходить – в шинели, на клирос, петь в хоре. И я с ним приходил, и старший брат, мы приходили и подпевали в хоре. Получилось так, что приехал один человек – личность, которую интересно отметить. Митрополит Новосибирский и Барнаульский Варфоломей (Городцев). Он всей Сибирью тогда заведовал – от Омска до Владивостока. Он приехал на праздник Воздвижения Креста Господня в Омск, служил, и папа пел на клиросе.

Был там тогда интересный священник. Вот помнятся мне все те времена, а сейчас время забывается… Старый протоиерей, 10 лет отсидевший, пришел из тюрьмы. Академик, с академическим значком, он кончал Казанскую духовную академию до революции. Звали его Феофан. В соборе было всего три священника и диакон. Владыка беседует с о. Феофаном и говорит: «Как бы кого-то найти нам из верующих, чтобы поставить диаконом, а вашего диакона (он имеет практику) – во иереи, чтобы у вас тут было…». Отец Феофан отвечает: «У нас тут сын священника молится, в хоре поет». Владыка просит: «Ой, позовите». И они позвали моего отца в алтарь. Владыка Варфоломей поговорил с ним, как мол, Вы смотрите? Он отвечает: «Как Вы благословите». У меня, конечно, в памяти осталось, я прислуживал в алтаре, помню службу, все. Отец говорит, мол, опыта, практики нет, сейчас пою. Владыка ответил: «Хорошо, я через месяц-полтора приеду, готовьтесь».

И вот отец приходит домой и говорит нам (а нам по 10–12 лет, мама и нас пятеро детей): «Так и так, ребята, Владыка предлагает мне сан диакона, как вы смотрите?». Мы все: «Папа, да, мы согласны! Мы тебя поддерживаем». Он сказал: «Ну все, на семейном совете решили» и стал готовиться.

Папа меня все время, конечно, брал в храм, я в 12–13 лет уже начинал прислуживать в алтаре, выходить со свечой. Владыка приехал, по-моему, на праздник 4 декабря – Введение во храм Пресвятой Богородицы. Я был у него посошником. Я стоял на амвоне, мальчишка, а напротив меня стоял служитель этого храма – карлик Вася. Он стоял со свечой. Он одинакового со мной роста, мне 10 – 12, а он такой же маленький. Вот это у меня осталось в памяти. Это первое участие в службе...

Отец был рукоположен во диаконы. Но он работал еще в госпитале рентгенотехником, всю эту сложную аппаратуру ремонтировал, устанавливал. Я помню, что тогда он применил первый электромагнит для вытаскивания из тела осколков, если они были под кожей или где-то, чтобы не резать большие… И вот он приходит в свой госпиталь. Его вызывает начальник – полковник медицинской службы и обращается: «Отец диакон, поздравляю вас с ангельским чином!». Отец удивился: полковник медицинской службы… А тот говорит: «Моя мама туда ходит, мы верующие». Вот представьте себе, в то время сохранились еще такие люди! И, конечно, это тоже одна из примет эпохи: была страшная война, и многие люди обращались к Богу – и на войне, и в тылу молились.

Следующий период – начинается новая служба в Омске, приезжает Владыка Алексий. Его фамилия – Пономарев. Он приехал из Канады. Он был священником, уехал туда с семьей, его направили до революции служить в приходе Русской Православной Церкви. Он там жил с семьей, его матушка там умерла, остались две дочери. Там его рукоположили во епископы, он был там епископом. А когда кончилась война...

Вы помните – был такой митрополит Вениамин (Федченков), он был потом Саратовским? Он был тогда в Америке представителем, как бы главой нашей Зарубежной Церкви, Московской Патриархии. Он организовывал лендлиз, помогал в поставке продуктов, американской тушенки… Потом вернулся в Россию. Еще митрополит Николай (Ярушевич)… После войны была такая пропаганда: возвращайтесь, русские, в Россию. И многие священники возвращались, в частности, в Петербурге было два священника (один протодиакон, потом он служил в Загорске, и один преподаватель – сейчас забыл его имя).

И вот Владыка Алексий (Пономарев) тоже вернулся. Ему дали кафедру, выделили из Новосибирской и Барнаульской епархии (Владыки Варфоломея) Омскую и Тарскую кафедру. Он получил место служения там. Отец у меня, надо сказать, довольно симпатичный… Бородка темненькая, был он уже такой, как вам сказать, благочестиво настроенный диакон. И Владыка Алексий его сразу сделал своим секретарем. Отец стал служить, а я потихоньку прислуживать в алтаре.

Естественно, вы знаете, в то время было опасно быть священником. За отцом стали ходить какие-то люди. Однажды, когда он шел со службы, двое остановили его и говорят: «Так и так – вы секретарь, а мы оттуда. Мы хотели бы, чтобы вы нам давали сведения, как ведет себя Алексий». Но отец помнил своего деда, помнил это все, и через месяц подал Владыке прошение с просьбой уволить его за штат. За это время он списался с Владыкой Варфоломеем и попросил его принять, чтобы бежать из Омска дальше в Сибирь. Владыка Варфоломей написал: «Я вас назначу диаконом в город Алейск. Там очень хороший священник отец Стефан (Чуфровский)». А это сослужитель нашего деда, служил недалеко от Арамашево. Он отсидел десятилетку, его не расстреляли. Отец пишет: «Владыка, да это наш знакомый!».

И вот мы приехали туда. Отец бежал из Омска, хотя Омск был все-таки большой город, столица почти. И вот мы приехали в Алейск – маленький городок, храм деревянный, на берегу речки маленькая деревушка. И меня сразу этот батюшка взял пономарем и алтарником. 14 лет мне было, 1946 год, и я стал уже платным пономарем – мне платили зарплату, я убирал алтарь, прислуживал во время богослужения, звонил на колокольне. Колокольня была деревянная, колоколов не было, но висело две рельсы: одна большая, длинная, другая покороче и три маленьких колокола, которые ребята какие-то принесли продавать и их купили. И вот я каждый раз перед службой залезал на колокольню и билом железным бил по этим рельсам, получался трезвон, и в колокола. Собственно, это начало моей церковной деятельности.

Я хотел сказать, что тогда ведь было очень сложно, это 1947 год, зверства коммунистов и все прочее. Но когда отец приехал в эту деревню, там был совхоз, где была техника. И там у них сломался движок, они искали-искали, отец говорит: «Да я вам сделаю». И он им исправил движок, там электростанции не было, от движка работало. Я помню, огромный якорь и переплетку мы с ним вместе делали. Представьте себе: трактор сломался – он трактор исправил, там зажигание испортилось. Таким образом, тот самый, который был главным коммунистом, в то же время не мог ничего сделать: отец – молодой священник, но без него ничего не выходило. Не было мастера. И вот, вы знаете, он даже нам летом давал лошадь, батюшка настоятель строил домишко церковный, и я возил кирпич. Вот так, 15 лет мне было, нагружал целую тележку кирпича, вез и сгружал ее, потом от дома нагружал шлак и вывозил. Так что работа была в 15 лет.

Почему я об этом говорю? Я читал интервью Владыки Варсонофия, где он рассказывает о своей жизни. И вот та наша жизнь была довольно давно, и он жил в деревне, пас скотину, работал тоже с 10-ти лет. И вот так я работал в Алейске, 1947 год, и пришли к нам «Журналы Московской Патриархии», и в августовском номере был объявлен прием в семинарию – какие правила, какие нужны знания, что сдавать, какие экзамены и какие справки. (Это было так: я сидел сторожем на крыльце вечером, поздно, с ружьем. Это ружье было заряжено и не спущен курок, представьте. Я не соображал ведь, мальчишка. И ко мне брат с другом подкрались – и через забор, а я хватаю ружье и кричу: «Стойте, стрелять буду». Ведь только бы нажал на курок – и все бы. Такая вот была история.)

И я прочитал правила приема, и у меня возникло желание учиться. Я ведь не учился, бросил школу: работать надо. И я два года пропустил, и потом уже в Барнауле снова стал учиться. Из Алейска отца перевели в Барнаул диаконом, и меня приняли пономарем в алтарь, и убирать и топить – храм кирпичный, большой, Покровский, и сейчас стоит, и вот я там был пономарем. И стал задаваться целью, что мне нужно окончить хоть какую-то школу – у меня тогда было 5 классов. Пошел в школу рабочей молодежи, и там спрашивают: «А где вы работаете?». Я говорю: «Вы знаете, я сейчас не работаю, я ищу, но я ремонтирую электроприборы». Я на самом деле умел, знаете, плитки тогда были такие с пружинками, отец научил. Я сказал, что сейчас ищу работу, приняли мои документы и больше не спрашивали. И так вот два года проучился – год в Барнауле, потом отца перевели в Кемерово, и там я окончил семилетку. И после этого сразу подал документы в Загорск, там у меня бабушка наша, которую из блокадного Ленинграда вывезли, и тетя Ира жили. И я к ним приехал, поступал в семинарию.

Семинария – это следующий период в моей жизни, ведь тогда было очень сложно. Преследовали, священников еще сажали. Сейчас мы находим в нашем календаре: 1947 год – расстрелянный священник. Я приехал в 1951 году, а в 1950 году посадили в тюрьму Владыку Вениамина, который был потом в Саратове. Почему? В семинарии он был инспектором и преподавал гомилетику. Один из посаженных – студент семинарии Дудко – служил в Никольском храме на Петропавловской площади в Москве, где служил митрополит Николай (Ярушевич). Храм этот снесли, сейчас постановили восстанавливать на этом месте Петропавловский храм. И еще один студент был посажен, его фамилию я уже сейчас не помню. С Дудко я встречался, знал его, а этого нет. И вот их троих посадили за антисоветские разговоры. Это был 1950 год.

И все равно нас было 80 человек в первом классе. В 1951 приблизительно 50 человек поступало из России, 50 – с Украины: после 1945 года часть Западной Украины вошла в состав Советского Союза. И, естественно, там не забыли еще Бога и там еще не работала так пропаганда, как у нас. При немцах во многих храмах служили, так же, как у нас. Помните, была Псковская миссия, судебный процесс, посадили, в частности, отца Ливерия Воронова (1-й канал, по-моему, собирается сделать о нем большую передачу). Отец Николай Преображенский – племянник отца Ливерия. Отец Ливерий был очень талантливый, профессор, доктор богословия, замечательный человек.

Я поступил в семинарию. Там был замечательный человек, для меня очень дорогой – Константин Нечаев, в последующем митрополит Питирим (Нечаев) и председатель Издательского отдела. Он служил в Подмосковье, в Волоколамске. Он был у Патриарха Алексия (Симанского) вместе с Антонием (Мельниковым) – это наш тогда Ленинградский митрополит Антоний – иподиаконами. Отец Антоний (Мельников) раньше на год кончил, а Константин Нечаев в 1950 году кончил, и в 1951 году был торжественный акт открытия академии (а мы первый год только приехали), где была его лекция о христианских фресках, находящихся в Риме, в подземельях. Там были фрески – пастух, несущий агнца на плечах, это Господь Иисус Христос несущий, потом «Оранта» – молящаяся Божия Матерь, это на стене было. Он об этом рассказывал очень интересно, я до сих пор помню, с 1951 года.

Он был дружен с моим зятем. У меня две сестры жили в Загорске с тетей Ирой – Вера, которая была у нас в Сибири, и Галя, которая была в оккупации,под немцами, с матерью попала. И Галя вышла замуж за отца Андрея Каменякова, который закончил семинарию тоже в 1950 году вместе с Костей Нечаевым, они дружили. Константин Нечаев ходил к бабушке, а бабушка была человек образованный, старой закалки, с ней можно было говорить, она довольно хорошо знала Писание, святых отцов. И когда он узнал, что я из той семьи, он стал как-то относиться ко мне особенно покровительственно. Он не давал мне каких-то поблажек, но поддерживал. (Продолжение следует)

Записали:
Маргарита Попова,
Юлия Подзолова

Полную версию программы вы можете просмотреть или прослушать на сайте телеканала «Союз»:
http://tv-soyuz.ru/peredachi/rasskaz-ottsa-pavla-o-svoey-dolgoy-i-neprostoy-zhizni-nerazryvno-svyazannoy-s-dramaticheskoy-i-slozhnoy-istoriey-tserkvi-v-sovetskoe-i-postsovetskoe-vremya;
http://tv-soyuz.ru/peredachi/rasskaz-ottsa-pavla-o-svoey-dolgoy-i-neprostoy-zhizni-nerazryvno-svyazannoy-s-dramaticheskoy-i-slozhnoy-istoriey-tserkvi-v-sovetskoe-i-postsovetskoe-vremya2

 

Читайте «Православную газету»

Сайт газеты
Подписной индекс: 32475

Православная газета. PDF

Добавив на главную страницу Яндекса наши виджеты, Вы сможете оперативно узнавать об обновлении на нашем сайте.

добавить на Яндекс

Православная газета. RSS

Добавив на главную страницу Яндекса наши виджеты, Вы сможете оперативно узнавать об обновлении на нашем сайте.

добавить на Яндекс